(no subject)

"— Куда-нибудь ты обязательно попадешь, — сказал Кот. — Нужно только достаточно долго идти."

Когда в воскресенье я вышла с работы в два часа дня, я не предполагала, что на колебания, вроде "быть или не быть", у меня осталось полторы минуты. Стоило мне шагнуть на Вознесенский, как я очутилась внутри пестрого потока, устремленного к Исаакию. "Я ёжик, я упал в реку, -- подумала я, -- Пускай река сама несёт меня". По привычке принялась выискивать в толпе знакомых, но это мне не удавалось, и вовсе не из-за масок -- меня нёс поток какой-то другой эпохи, большинству участников было, по меньшей мере, лет на десять меньше, чем мне. "Я стар, я суперстар" -- подумал ёжик. Кричали лозунги. Я тоже кричала. По большому счёту это было то немногое, в чём я могла действительно проявить выбор и гражданскую позицию -- кричать или не кричать.

Кричать с толпой трудно, особенно когда ты старый еврей и самую малость интеллигент. Тебе сразу кажется, что тебя играет Зиновий Гердт или Ролан Быков. Ты кричишь, а в голове сам собой запускается механизм иронического анализа текстов, контекстов, смыслов. В какой-то момент у меня созрело художественное решение этой морально-психологической проблемы в виде ритмических подголосков. Я кричала вместе со всеми, но вполголоса заполняла паузы своими пессимистическими маргиналиями. "РОССИЯ БУДЕТ СВОБОДНОЙ. от меня", "МЫ ЗДЕСЬ ВЛАСТЬ. опаньки". К классическому "ПУТИН ВОР" я добавляла нараспев "и убийца", это позволяло мне достичь некоторой гармонии внешнего и внутреннего. Кстати, "ПУТИН УБИЙЦА" ближе к концу шествия народ таки начал кричать и кричал мне на радость довольно долго, половину Апраксина переулка. Единственный лозунг, который я разделяла абсолютно искренне и без ремарок, был, конечно "ЭТО НАШ ГОРОД". Ну потому что это ведь чистая правда.

Мне повезло, потому что я попала в волну счастливых опозданцев. Судя по всему, жестокие избиения закончились гораздо раньше. Конечно, на Исаакиевской людей всё равно теснили и задерживали, но тут я из ёжика перекинулась самой маленькой рыбкой и спряталась в гуще толпы. У меня даже мелькнула нехорошая мысль, что избежать задержания в общем-то совсем и несложно. Что ж, читатель, запомни этот момент.

Когда мы подошли к концу Апраксина, я начала уставать. В голове завучали уже совсем другие лозунги, вроде "Я ХОЧУ ДОМОЙ", "СМЫСЛА НЕТ" и "ВСЕ ДУРАКИ". Я набрала Машку в надежде укрыться в её прекрасном гостеприимном доме, но дозвониться мне не удалось. Я подумала, что уйти сейчас будет как-то не тру, незакрытый гештальт станет о себе напоминать. В голове мелькнул неловкий вопрос: а где, собственно, закрываются гештальты протестующих, если не в автозаке?

Я дошла до ТЮЗа и рассеялась по заснеженному парку. Было занятно наблюдать, как космонавты носятся по этому восхитительному Брейгелю своими насекомыми цепочками и гоняют нас как голубей, мы же, уподобившись особо наглым голубям, как ни в чём не бывало перелетаем с места на место. Однако силы меня уже покидали, я прислонилась к дереву и представила себе мучительный путь домой по перекрытым улицам. И тут позвонила Машка. Сказала, что вот сейчас буквально подойдет к ТЮЗу, а потом мы можем пойти к ней в гости отогреваться чаем. Это была лучшая новость за день.

Машка подошла, когда в последней скромной кучке энтузиастов кто-то уже закричал "расходимся". Мы спокойно вышли из парка, не встретив никаких препятствий, обошли метро, побродили немного кругами и двинулись в сторону Машкиного дома, обсуждая, что мы сейчас купим к чаю. Когда мы переходили вдвоём пустынную Звенигородскую улицу, я, конечно, заметила черных человечков на другой стороне, но мысль, что двух неспешно прогуливающихся интеллигентных светских петербурженок -- а Машка, надо сказать, была в шикарной сиреневой юбке почти до пят и в изумительном пальто с вышивкой -- могут задержать за участие в массовом мероприятии, меня не то чтобы не посетила, но успела затронуть лишь бессознательную часть моей личности, утомленную двухчасовой ходьбой и холодом настолько, что идея погреться в автозаке ей не казалась совсем уж лишенной смысла. Сознание же убеждало меня, что посреди пустой улицы, да с такой красивой Машкой, да через почти двадцать минут после окончания мероприятия меня сейчас задержать никак не могут.

Черные фигуры мягко взяли нас под руки и сказали тихо: "Пройдемте, дамы". И мы прошли.

Продолжение следует.

(no subject)

- Мэри Поппинс, - сказала Джейн, очень строго глядя на нее. - Вы были этой ночью в зоопарке?
- В зоопарке? Я - в зоопарке - ночью? Я? Уравновешенная, добропорядочная особа?
- Были или нет? - настаивала Джейн.

Допустим, я бы благополучно дошла до М, мы бы выпили чаю. Поздно вечером я, совсем уже на спаде, оказалась бы в своём запущенном жилище, открыла бы Фейсбук и, читая отчёты об избиениях, газе, пакетах, погрузилась бы в его параноидальный круг. И так до сих пор из него бы не вышла. А еще мне пришлось бы делать уборку и препираться с Мартой, что для меня вообще все девять кругов ада в одном, уж поверьте. Мне же вместо этого предложили небольшой захватывающий трип, гору поддержки и чуть-чуть славы. Я искренне благодарна всем участникам за этот опыт, он был для меня бесценным и терапевтичным, как говорится, детокс, ретрит и вот это всё, считайте меня хоть мазохистом, хоть психопатом.

В автобусе, заменявшем автозак, было тепло, я села у окна и нахохлилась, как воробей. Моя подруга-орнитолог мне рассказывала, что птицы, пойманные в клетки для окольцовки, сидят с закрытыми глазами. "Энергию экономят", -- как говаривал её научник. "Вот и я буду экономить энергию,"-- подумала я и, написав несколько коротких сообщений, практически впала в анабиоз. Народу прибавлялось. Ввели какого-то несчастного гражданина Узбекистана, который просил отпустить его к беременной жене. Потом группу прекрасных юных дев: они некоторое время пытались спорить со стихией, а потом принялись звонить в ОВД-Инфо и очень оперативно распространять полученную информацию по рядам. Сразу стало понятно, что в этой компании мы не пропадём. Народ охотно делился телефонами и инструкциями. Мы с М. продиктовали наши данные в ОВД-Инфо и выписали самые необходимые телефоны на бумажку -- у меня единственной бумажкой в сумке оказалась моя справка о вакцинации Спутником, так что теперь её можно считать дважды историческим документом эпохи.

Через примерно пятнадцать минут апатии я очнулась и как-то абсолютно по-новому увидела, где я нахожусь. Сотрудники полиции были подчернуто вежливыми, называли нас дамами, и я сообразила, что прямо сейчас бить точно не будут. Телесный низ наконец отогрелся, любовь ко всевозможной нелепице пробуждалась в сердце, в мозгу включился режим "Зато повеселимся" и я, повернувшись к М. запела "Что лучше, с хайром в армии или в наручниках на стопе?" "Не, -- говорит М., -- тут надо петь "Джинсы клёш". И мы спели. Сказать по правде, если кто в этой истории и был героем, так это М., которой было очень неуютно в дважды замкнутом пространстве, но она держалась, шутила, да еще и пыталась поучаствовать в судьбе окружающих. Я же в момент опьянела, как влюбленный берсерк, и потеряла всякую чувствительность, а также бдительность и адекватность. Окружающие стали для меня в лучшем случае персонажами мультика. Думаю, когда учёные поймут, какой гормон отвечает за этот эффект, и расшарят формулу, наступит конец человеческой цивилизации.

За окнами было невероятно красиво, мы два часа наворачивали круги по заснеженному Питеру, и мне впервые удалось насладиться видом ледяного залива с ЗСД. Мы были на Ваське, на Петроградке кричали "На Ленина, будьте добры!"; когда мы подъезжали к Черной речке, совсем стемнело. Нам до последней минуты не говорили, куда нас везут, и номер отдела мы узнали практически на выходе из автобуса. Мой телефон уже сел, но М. успела сделать звонок, после чего телефоны у нас изъяли.

Нас ввели в предбанник спецприёмника, не знаю, как он правильно называется. Там был длинный стол, много стульев и доска с полезной информацией. Например, что мы можем оставить благодарный отзыв о предоставленной госуслуге. Народ был пёстрым и вместе с тем однородным, кроме разве что бедного узбека и нас с М.: мы как-то выделялись на общем фоне -- кажется, возрастом. Когда задержанные сняли шапки -- расцвели все цветы мира. Я подумала: "Вот он новый Hair".

Потрясающей красоты лица, жесты, голоса. Можно было бы подумать, что мы собрались на каком-то квартирнике, только начало почему-то задерживается, и мы треплемся обо всём на свете, коротая время. Были совсем юные ребята, за которых до сих пор немного тревожно: мальчик с сиреневыми волосами и девочка, которая ни в какую не хотела общаться с ментами, за что они угрожали оставить её в отделении надолго. У меня вообще создалось впечатление, что с молодежью менты обходятся гораздо грубее, чем с нами, олдами: давят, унижают, угрожают, будто пытаются что-то из них выжать. Однако так действовали не все.

Плюшевый мент. В какой-то момент отворилась дверь и в неё заглянул некто в штатском. "Ну что? Кто там домой торопится? Скорее , скорее, давайте сюда, помчались!" Народ зашептался: "Правозащитников пустили, что ли?!" Чел был в бежевой толстовке и джинсах и перемещался немного танцующей S-образной походкой от бедра, как бы неожиданно выныривая рядом с тобой и обвивая, подобно виноградной лозе. Он напоминал коуча или какого-нибудь работника неформального образования, с той лишь разницей, что как первые, так и вторые меня обычно страшно раздражают, а этот вот вельветово-флисовый персонаж с легкостью мог втереться в доверие даже ко мне. В его мимике, интонациях была какая-то веселая сострадательность, как у талантливого учителя, делавшая его в доску своим с первых же слов. А еще у него в кабинете был удивительный ноут, сплошь покрытый прикольными наклеечками.
-- Откуда у вас столько... наклеек? -- поинтересовалась наша бесстрашная соратница П.
-- Дети подарили.
-- Зззадержанные?!
-- Да ну что вы, зачем же так, -- стажеры!
...
-- Думаете я домой не хочу? Хочу, еще как!
-- Зачем же вы нас задержали?
-- Ну, положим, задержали вас не мы, а эти товарищи, росгвардия, так я понимаю? И вот мы тут теперь вместе проводим выходной, скажем им спасибо. У меня же сегодня нерабочий день вообще-то. А у вас что, правда дома дети?
-- Правда.
-- Сколько лет?
-- 8 и 11.
-- А у меня -- два года, с няней сидит. Ну пошли. Сейчас быстренько вас отпустим. (К слову, это быстренько случилось еще часа через три-четыре).

Все мы по советским фильмам знаем про доброго и злого полицейского, но это было какое-то абсолютно новое явление, мне до сих пор не понятное до конца. Кто-то предположил, что это эшник. Может быть, но нам с М. он не задавал никаких вопросов, которые могли бы свидетельствовать в пользу этой версии, так что не знаю, не знаю, теряюсь в догадках. Но почему он не носил форму?

Когда нас фотографировали с такими, знаете, циферками в руках, как на печально известных исторических фото, некоторые пытались возражать -- это ведь нарушение наших прав. В ответ на протесты из-за приоткрытой двери с надписью "Оперуполномоченный" раздался рёв: "Кто не фотографируется -- в камеру!" Но это не возымело никакого эффекта, наши товарищи продолжали упорствовать. Вдруг откуда ни возьмись вынырнул Плюшевый и мягко-премягко, чуть иронично, но и с участием, заговорил с одной из упиравшихся девушек:
-- Ладно, давай, ну чего ты, сделаем красивые фотки тебе сейчас, смотри, какой у нас тут фон, это рост мерить, давай, давай, хорошо получится, я тебе потом фотки пришлю. Ты только телефончик оставь. Оставишь?
-- Ну уж нет, телефончик – это лишнее, -- ответила девушка с коротким разноцветным хайром, саркастически улыбнулась и -- встала фотографироваться.
Потом она долго возмущалась: "Телефончик! Фу, какая мерзость! Опять это жалкое мужское доминирование. Отвратительно." А я думала: "Однако он тебя уговорил, вот ведь ласковый мерзавец".

Его полной противоположностью был тролль, который скрывался за дверью с табличкой "Оперуполномоченный". В какой-то момент он показался из своего логова целиком. Он был огромный, сутулый, в красной футболке с какой-то, по всей видимости, ультраправой символикой. Он орал на нас, что если мы продолжим хихикать, то это закончится очень плохо и в другом месте. Было неприятно, но и смешно.

Остальные сотрудники на спектре "человеколюбия" между этими двумя крайностями находились где-то посередине. Вообще же должна отметить, что это были разные, ничем друг на друга не похожие люди. Между ними было в разы меньше общего, чем между нами, их невольными клиентами. Они походили на кучку пассажиров какого-нибудь потерпевшего кораблекрушение лайнера, вынужденных уживаться на необитаемом острове. Они были ужасно раздражены и орали друг на друга матом беспрестанно. Они носились из кабинета в кабинет с какими-то бумажками и, кажется, понимали в происходящем немногим больше нас.

-- Что ты тут указал, @@$? Ты понимаешь, что нас за это будут *:%;? Ты !"№ ваще чем думал?
-- Да я чо, я чо, у него так в документах, серьезно №;%!

Пожалуй, единственным признаком, объединявшим сотрудников этой ментовки, была их крайняя задолбанность. Пока они носились из кабинета в кабинет, а мы ждали своей очереди на креслах в тёмной коридоре, я рассматривала интерьеры их муравейника, и меня поразили запущенность, грязь и убожество обстановки, хотя меня трудно бывает этим удивить. Эти жалкие тараканьи конторки, покрытые слоями пыли, эти буро-желтые стены в трещинах. Кажется, ремонта здесь не было по меньшей мере лет 50. Не приведи господь в такое ежедневно приходить на работу. В самом последнем кабинете, где я наконец подписала протокол, стоял большой телевизор. Всё то время, что я перечитывала и перечеркивала бумажки, телевизор исполнял свою версию саги: что на протесты никто не вышел, зато от них все страшно пострадали, особенно сильно пострадали полицейские и ОМОН, но и обычные граждане почему-то сегодня прямо на улицах падали в обморок. Меня удивил видеоряд: это как же надо было снимать толпу, чтобы толпа ни разу не попала в кадр. Только бедные омоновцы, трагически падающие на снег. Пожалуй, это были самые неприятные и скучные 15 минут, проведеные в отделе полиции, -- под телевизором. Я думала, поглядывая краем глаза на наших пленителей: "Сидите в этой грязи и слушаете эту брехню, и ведь вы были там, знаете, что это брехня, и сидите здесь в отвратительных, унизительных условиях, знаете, что и всё остальное в этом ящике такая же лажа. Какие у вас к нам могут быть вопросы? Да и нет их, вопросов, просто рутина и пыль".

В сети часто недоумевают, кто эти люди. Меня как мизантропа несколько обескураживает этот вопрос. Эти люди -- просто люди, не андроиды, не машины-убийцы. Вы в метро не ездите, что ли? В автобусе? А автостопом вам путешествовать не приходилось? Люди -- это не котики, в принципе, люди -- это порядочные засранцы. Хотя... Вот знаете, я однажды делала доклад на официальном государственном семинаре педагогов-методистов. Вот тут я правда столкнулась с внеземной цивилизацией. Я смотрела и думала: кто эти люди, которые читают по бумажке длинные, странные предложения без смысла и эмоций, кто они? Это я не для того, чтоб оскорбить разом всех методистов, честно, просто каждому в человеческом непонятно что-то своё. Менты мне понятны. Но встречаться с ними я предпочла бы пореже, как и с 85% человечества, впрочем.

-- Нах// взяли военного? Нельзя по закону оформить военного, б///, не имеем права. Нам таких люлей за это надают!
-- Да кто знал, что он военный?
-- Б//…
Последние полчаса рядом с нами в коридоре сидел юноша, который сломал систему. Он очень походил на Аполлона Бельведерского, только одетого. В широкие и короткие, по щиколотку, белые штаны с чёрными котиками, лиловую (кажется) кофту и ооочень узкое пальтишко. Еще были какие-то клёвые ботинки и стильно взъерошенные белокурые волосы.
-- А ты… ты правда военный?
-- Да.
-- А скажи что-нибудь по-военному?
-- Хаха.
-- А можно вопрос, как ты туда попал?
-- (Выразительный взгляд) Я просто шёл за едой.
-- Да не туда, а ТУДА!
-- А… Ну, юный был, глупый.
-- И что теперь?
-- Теперь жду военную полицию.
-- И что они?
-- Не знаю.

Я заметила, что менты очень любят кольцевые риторические композиции с темпоральными парадоксами.
-- Дайте копию протокола.
-- Не можем её сделать.
-- Вы обязаны!
-- Сфотайте на телефон.
-- Но вы же его у меня забрали?!
-- Но вам же его потом отдадут, вот и сфотайте.
***
-- Почему вы нас продержали больше трёх часов?
-- Нечего было на несанкционированное массовое мероприятие выходить.
-- Вообще-то нас задержали посреди пустой улицы.
-- Все так говорят.
-- Так почему пять часов продержали? Это же нарушение.
-- Вот в суде и пожалуетесь.

Иду на выход с вещами, всё уже немного плывёт, мент впереди гремит ключами, тёмные переходы. Последнее, что запомнилось, -- уснувший в кресле военный Аполлон, сияющий во мраке.

(no subject)

Влюбленность застала её сонной, непричесанной, располневшей и в старых ботинках.

Мораль

Про мораль. Решила ребенку в порядке культурного обмена показать Южный Парк. Посмотрели пару серий, поржали, а потом Марта спрашивает: "Только почему в конце каждой серии у них -- мораль? Как-то это не подходит ко всему остальному." Знаешь, говорю, кажется, в американской массовой культуре это принято, чтобы в конце была мораль, такая вот универсальная форма художественного высказывания, не знаю, что это, наследие протестантизма? Сама всегда удивлялась...

Не стала Марте рассказывать, как я впервые на это обратила внимание, а было так. В старших классах школы я обнаружила, что по одному из каналов TV по ночам идут ролики Плэйбоя, это была очень наивная и довольно скучная эротика, годная разве что для подростков за отсутствием чего-то более содержательного. Самое поразительное в этих киношедеврах было то, что каждый, буквально каждый эпизод заканчивался некой моралью. Вот честное слово! Не знаю, может, это был какой-то такой специальный выпуск, "госзаказ" какой-то, понятия не имею. Но это было очень смешно. И с тех пор если я где-то в чём-то художественном вижу вот такую вот очень явную, акцентированную мораль, я как бы подсознательно подшиваю это произведение в папку с теми роликами. И это, конечно, значительно портит общее эстетическое впечатление.

(no subject)

Объясняла прекрасной С. сегодня за обедом про противостояние бумеров и зумеров.
-- А мы кто?
-- Мы... Ну...
-- ?
-- Они называют нас.. миллениалы.
-- Нет! Этого не может, быть!
-- Миллениалы, Карл!

А вчера я показала Марте и сама впервые посмотрела "Волосы". Ну как-то бывает, знаете, трудно посмотреть то, что все видели. Очень неприличный фильм, конечно, по нынешним временам. Прекрасный. А когда эти ребята бегут где-то на заднем плане, то кажется -- о, да это ж мы, вот В., вот А., вот Л. На вид такие же придурки, только наркотиков в доступе у нас было чуть меньше, а всяких телесных зажимов -- гораздо больше. Но в целом, юные идиоты -- они ж всегда юные идиоты, мне думается.

(no subject)

Ах, любовь, ты так прекрасна:
Все равны, всем - все равно!
Люблю я белое, люблю я красное -
Нет-нет, не знамя, а вино!

Очень мне странно, что после двадцатого века бинарная оппозиция левого и правого по-прежнему воспринимается большинством думающих людей как нечто реальное. Вообще политика -- это какая-то доведенная до абсурда мифология. Постоянно нужно совершать иллюзорный выбор между предметами сомнительной ценности. Деточка, что тебе больше нравится: золотой гроб или Статуя Командора? Ну а если додумать мысль до конца, то ты хотел бы быть казненным в качестве кого? Тут у тебя действительно есть широкий выбор: тебя могут уничтожить за то, что ты белый и мёртвый, чёрный и живой, очень привилегированный, очень травмированный, еврей, араб, гей, старый развратник, женщина, мужчина, медийная фигура, мигрант без документов.
Я думаю, каждая кухарка при этом очень хорошо интуитивно понимает, что реальный выбор -- он сиюминутный и всегда лежит не между благом и злом или справедливостью и беззаконием, а скорее между "Ужас" и "Ужас-Ужас". А Ужас-Ужас -- он не справа и не слева, он там, где в данный момент скопилось больше энергичных мерзавцев.

(no subject)

Сначала я плакала, что потеряла старые дневники, потом нашла их и теперь плачу, что нашла. Может, буду тут что-то постить иногда оттуда. Я очень-очень странный человек всё-таки. Например, практически целая тетрадь посвящена той простой мысли, что о любви нельзя сказать и что чувство нельзя назвать. Эту мысль я, судя по всему, думала несколько лет. Вообще по большому счёту с 16 до 22 меня очень мало интересовало что-либо, кроме любви и попытки её осмыслить. И стоит ли удивляться, что я сейчас там, где я нахожусь. "Так поди же попляши", что называется. Не пойду.

(no subject)

Ночью нам с Мартой не спалось, Марту что-то колбасило, она тревожилась и сама не понимала, из-за чего. Конечно, самым разумным решением было -- для успокоения -- в два часа ночи поставить аудиокнигу М.Б. Марта заснула через час-полтора, а у меня до сих пор Канал Грибоедова, витийствуя, шумит и с тяжким грохотом подходит к изголовью.
И в нём золотые апельсины от отраженных фонарей. И машины чиркают по Вознесенскому, как спички по коробку. Что я снова делаю в этом узле смысла, как моя нелепая жизнь вообще попала туда? Мне снова хочется вспомнить всё до деталей, увидеть почерк, прикоснуться к буквам, но память ускользает, да и хорошо, это лишнее, память неправдива. Гораздо вернее то, что вошло в плоть, Канал, который течет по венам, закипая в них осенними листями и ржавой рябью, "мой город, молчаливо вставший сзади", это чувство невыносимого горького счастья и чувство, в чем-то материнское, случайной причастности к другой, чужой жизни -- наполненной, подлинной.

(no subject)

Я вчера тут накатала в одном сообществе простыню, а потом её убрала. Но еще потом я хорошенько подумала, напилась с подружкой и вдруг поняла, про что весь этот цикличный мой внутренний монолог, часто очень недобрый и обиженный. Вообще-то он про то, что я дико боюсь любить людей, после каких-то событий, которые со всеми происходят и ничего в них нет такого уж особенного или ужасного, после них я стала очень сильно бояться любить людей. Даже если я люблю каких-то людей, друзей, я делаю -- не для них, а для себя, внутри себя -- вид, что нет, ничего подобного, это я всё так, понарошку, условно. Потому что "кто жил и мыслил, тот не может". Потому что очень страшно, очень больно, если вдруг опять -- вынесут за скобки, не поддержат, наебут. Обижаться безопаснее, это какая-то защита мозга -- если ты уже на всех заранее обижен, то хуже тебе не смогут сделать. Считать себя одиноким и никому не нужным -- безопаснее. Но это же какая-то хуйня? Это же просто физически неприятно -- так жить. Хочется любить на самом-то деле. Это же естественная потребность человеческая, наверно.

(no subject)

Есть такая прослойка прекрасных людей -- я их когда-то много-много себе набрала в ЖЖ в друзья, а потом по одному с какой-то ужасной каждый раз болью исключала из френдов. Потом я переехала в фб, набрала себе совсем других френдов, жила припеваючи, и вот однажды мотаю ленту и натыкаюсь на какой-то скандал, ну, мне любопытно же, я же не очень морально устойчивая на самом деле, то есть совсем не, и вот я приоткрываю как бы дверь, ну, чтобы посмотреть на скандал, -- а там ОНИ все сидят и друг с другом ругаются. Господи! Это так страшно! Как в аду. Опять бессмысленный какой-то пост, да? Ну, скажем, это я про вытеснение. И вообще про жизненные траектории.